Каждый раз жду: увижу ли дельфинов в море. И ведь много раз видела. И так интересно, как они смётывают подол моря стежками, да только он слишком долог. В Керчи, в археологическом музее, — терракотовая статуэтка «Венера, опирающаяся на дельфина», нечто восхитительное.
Отплываю от каменистого пляжа на Биостанции. «Вот дельфин!» Жду, когда выпрыгнет ещё раз. Нет, не выпрыгивает. И потом — один… Странно: обычно они — парой или уже стаей. Нет, не показывается в обозримом пространстве. Пришлось сделать вывод, что это был хорошо выпрыгивающий пловец. Слева впереди по курсу нечто молниеносно выскочило из воды чёрной дугой. Дельфин?.. Нет, нырок. Чёрненькая уточка с жёлтым плоским носиком, через который пропускает воду. «Прошлым летом трое дельфинов заиграли одного мужчину». Что бы это значило? — но так слышала в посёлке от людей.
Це, це, це! — включаются цикады… Це, це, це… Мы целуемся. Нам тепло. Когда нам тепло, нам хорошо. Мы це, це, це… Мы целуемся там, где тепло. В Риме мы целуемся вдоль самой древней итальянской дороги — Виа Аппия, в тени роскошных пиний. Мы чувствуем, когда к нам идёт тепло. В знойные послеполуденные часы мы целуемся жарче. Мы целовались, целуемся и будем целоваться всегда. Мы совершенно счастливы… Це, це, це…
Мастерская моря работает без перерыва день и ночь. Морю шьют платья. Задумчивые кефали и камбалы сосредоточенно кроят плавниками вечерние платья. После кройки на черновую строчку смётывают подолы быстрые дельфины. На берегу дёргают мережку, подшивают кружевами, крахмалят воланы белоснежных воротничков и манжет. Море рядится по настроению, то в женские, то в мужские одежды. Пытаясь разглядеть себя в отражении отполированных базальтовых скал, встаёт на цыпочки. Люди почему-то называют это девятым валом и не любят, когда море часто глядится на себя в зеркало. А почему? Завидуют его красоте.
Угодить морю трудно. Если во время примерки ему что-то не нравится, оно сердится: срывает с брабантских манжет жемчужные гроздья, швыряется в гневе пригоршнями агатовых и халцедоновых пуговиц. Бросая изорванные платья на скалы, рокочет и надувает щёки. Клубки спутанных нитей свисают с острых уступов. Тогда испуганные закройщики молча ложатся на дно и ждут, когда море перестанет сердиться.
Ещё один день, да какой. Один из самых великолепных рассветов. Пыталась записать словами: «В небе ликовала звезда. В небе сиял голубой бриллиант (это я о Венере стараюсь). Высоко в небе торчала бриллиантовая булавка. Музыку, записанную облаками, подавали конвейером со стороны Кара-Дага. Высоко в небе нестерпимым блеском сверкал голубой бриллиант в сколько-то карат. Над целомудренно спящим морем царило: «Мир всем!»
Солнце выпрыгнуло из седловины неопределяемого мыса «котломы», как будто кто-то снизу дал ему щелчка. Маленькие птички с куста, вереща, всей группкой, наверное, отрядом (какое может быть самое маленькое подразделение в армии?), шарахнулись в сторону солнца, что меня поразило.
Читаю о Пушкине из двухтомника, вывезенного с книжного развала из Феодосии. Пушкин шутливо именовал Елизавету Воронцову «bellvetril», оттого что она любила повторять стихи «Не белеют ли ветрила, не плывут ли корабли?..» Воронцовы принимали гостей чуть ли не всякий день. В самом деле, 12 декабря у Воронцовых был большой бал, 25 декабря — обед для множества приглашённых, 31 декабря — маскарад, 12 февраля — снова маскарад. Особенно легко чувствовали себя гости в отсутствие графа, который пробыл в Кишинёве с 25 января по 5 февраля. …В Михайловском, получив письмо из Одессы с такой же печатью, как и на его перстне, Пушкин долго не выходил из своей комнаты.
Отворачиваясь от торговых палаток, ищу старый Коктебель. На Тепсене — пахучая полынь и «венерин башмачок» — фиолетовый цветик на сухом членистом стебельке, как долгие ножки кузнечика. Вдоль дороги в канавах валяются папиросные окурки неизвестных старых солдат. На дальнем пирсе просоленные амфоры, пифосы, продукция древних горшечников ещё позволяют изредка таскать себя из моря за косы — обломанные ручки и горлышки. На главной набережной — «дастарханы» (с тюркского — низкие столы для гостей), жёлтая шафрановая рожица плова из чёрной ямы казана…
Новый Коктебель. Доморощенные столики с неустойчивыми ножками. Вместе со столиками покачивается вся египетская премудрость: нефритовые пирамиды, глаза Гора, стеклянные сферы, сфинксы.
По пляжу зигзагами — мужичок в закатанных штанах, взывающий к «сердитым» (море холодное, плюс пятнадцать градусов): «Пироги с маками, вишнями, картошками, капустами…»
Море струилось от берега до самого горизонта. Если присмотреться — слева направо, если оглядеть небо — с востока на запад. Ветер, не ветерок, подталкивая в спину синее счастье, спешил к мысу Меганом, огибая торчащие у берега обрезки ржавых труб, раздолбанные остовы бетонных плит. Одинокая калитка, без намёка на забор или ограду, громко хлопала при набиравшем силу ветре, как бы приглашая вступить в иное, чистое пространство.
Ах, Посейдон, Посейдон, чего ты только не изобретёшь, чтобы порадовать меня. Миллиарды белых, шоркающих, смеющихся тапочек шлёпают к моим ногам. Большая вода — то шёлком, то слюдой… Белая оспа на синем…
Траченная светом шкура барана. На дне песчаный узор, повторяющий рельеф верхних маленьких волн. Ну что за чудесность! Всем, любящим море, в радость переписываю из Бориса Пастернака:
«Вот оно, и в предвкушении Сладко бушующих новшеств, Камнем в пучину крушений Падает чайка, как ковшик».
Фото: Наталия Слюсарева, 2026
